Святое место помню я как сон
К 200-летию М.Ю. Лермонтова
Лермонтов в московском университете: «Святое место! Помню я, как сон…»
С детских лет он таскался из одного пансиона в другой и наконец увенчал свои странствования вступлением в университет.
М.Лермонтов. «Княгиня Лиговская»
Важнейшим периодом жизни Лермонтова стала учеба в Императорском Московском университете. Сегодня здание университета — одно из немногих дошедших до нас в том виде, которым его видел поэт. Это так называемый Главный корпус, выстроенный по проекту М.Ф. Казакова в 1786–1793 годах, а затем после пожара 1812 года восстановленный по проекту Д.И. Жилярди (в 1816–1819 годах). Под своды университета Лермонтов вошел в начале сентября 1830 года.
Каким был Московский университет в те годы? Иван Гончаров, ставший студентом на год позже Лермонтова, писал: «Мы, юноши, полвека тому назад смотрели на университет как на святилище и вступали в его стены со страхом и трепетом… Наш университет в Москве был святилищем не для одних нас, учащихся, но и для их семейств и для всего общества. Образование, вынесенное из университета, ценилось выше всякого другого. Москва гордилась своим университетом, любила студентов, как будущих самых полезных, может быть, громких, блестящих деятелей общества».
С самого начала учеба Лермонтова в университете не заладилась. А все дело в холере. Эпидемия пришла с Ближнего Востока и завоевывала Россию с юга: перед смертельной болезнью пали Астрахань, Царицын, Саратов. Летом холера пробралась в Москву.
Очевидец писал: «Зараза приняла чудовищные размеры. Университет, все учебные заведения, присутственные места были закрыты, публичные увеселения запрещены, торговля остановилась. Москва была оцеплена строгим военным кордоном, и учрежден карантин. Кто мог и успел, бежал из города».
27 сентября 1830 года холера прервала едва начавшуюся учебу студента Лермонтова, заставив его вместе с бабушкой, подобно другим москвичам, запереться в доме на Малой Молчановке. Но времени он не терял, сочинив немало стихотворений. Как раз в сентябре в журнале «Атеней» было напечатано стихотворение «Весна», ставшее первым известным опубликованным произведением поэта. 1 октября появились стихотворения «Свершилось! полно ожидать…» и «Итак, прощай! Впервые этот звук…».
А уже через два дня Лермонтов пишет «Сыны снегов, сыны славян…». 4 октября — стихотворение «Глупой красавице», 5 октября — стихотворение «Могила бойца», сопровожденное припиской: «1830 год — 5 октября. Во время холерыmorbus», 9 октября — совсем уж жуткое название — «Смерть». Похоже, что тягостная окружающая обстановка оказывала свое влияние на творческий процесс.
Малопомалу холера стала отступать, и с началом 1831 года в Московском университете возобновились занятия, «но лекции как самими профессорами, так и студентами посещались неаккуратно», — писал профессор Степан Шевырев.
Студент Лермонтов, пребывая на нравственнополитическом отделении университета, посещал и обязательные для него лекции на словесном отделении, где училось почти 160 студентов, большей частью из разночинцев. Деканом словесного отделения был М.Т. Каченовский, профессорами — А.В. Болдырев, преподававший востоковедение, И.И. Давыдов, читавший русскую словесность, Н.И. Надеждин — теоретик в области изящных искусств и археологии, П.В. Победоносцев — риторик и П.М. Терновский, читавший церковную историю. Учился Лермонтов сносно.
Необычными были итоги этого семестра в Московском университете. И дело здесь не в двойках и тройках студентов Лермонтова и Белинского, а в не очень лицеприятном инциденте, случившемся в марте 1831 года, когда восставшие студенты в буквальном смысле выгнали из университета профессора уголовного права М.Я. Малова. Одним из зачинщиков бунта был Александр Герцен.
Лермонтов также принимал участие в бунте, о чем даже сохранилось мемориальное свидетельство. Как и в прочих случаях, таковым стало стихотворение «Послушай! вспомни обо мне…», автограф которого сохранился в альбоме лермонтовского друга Н.И. Поливанова, что жил неподалеку от него, на Малой Молчановке. Не менее красноречива и приписка Поливанова: «23 марта 1831 года. Москва. Михайла Юрьевич Лермонтов написал эти строки в моей комнате во флигеле нашего дома на Молчановке, ночью, когда вследствие какойто университетской шалости он ожидал строгого наказания».
Но наказания не последовало. Хотя фамилия Лермонтова наверняка осталась в бумагах Третьего отделения. Николаю I, конечно, доложили, но в этот раз разгонять Московский университет по примеру Благородного пансиона он не решился.
Поэт не стеснялся спорить с профессорами, невзирая на лица. Так, однажды он вступил в полемику с профессором Победоносцевым.
«Профессор Победоносцев, читавший изящную словесность, задал Лермонтову какойто вопрос. Лермонтов начал бойко и с уверенностью отвечать. Профессор сначала слушал его, а потом остановил и сказал:
— Я вам этого не читал; я желал бы, чтобы вы мне отвечали именно то, что я проходил. Откуда могли вы почерпнуть эти знания?
— Это правда, господин профессор, того, что я сейчас говорил, вы нам не читали и не могли передавать, потому что это слишком ново и до вас еще не дошло. Я пользуюсь источниками из своей собственной библиотеки, снабженной всем современным.
Мы все переглянулись. Подобный ответ дан был и адъюнктпрофессору Гастеву, читавшему геральдику и нумизматику. Дерзкими выходками этими профессора обиделись и постарались срезать Лермонтова на публичных экзаменах», — вспоминал Павел Вистенгоф.
В связи с этим эпизодом вспоминается характеристика, данная Лермонтовым Зиновьеву, готовившему его к пансиону. Уже тогда дерзкий юноша засомневался в способностях профессора. В университете максимализм Лермонтова проявился с еще большей силой.
Впрочем, Лермонтов сам написал об этом в «Княгине Лиговской»: «Приближалось для Печорина время экзамена. Он в продолжение года почти не ходил на лекции и намеревался теперь пожертвовать несколько ночей науке и одним прыжком догнать товарищей. Вдруг явилось обстоятельство, которое помешало ему исполнять это геройское намерение… Между тем в университете шел экзамен: Жорж туда не явился. Разумеется, он не получил аттестат».
Не пришел Лермонтов и на экзамен к Победоносцеву, что избавило последнего от необходимости выслушивать правдуматку от строптивого студента.
Но как бы плохо ни относились к Победоносцеву студенты (среди которых были и Белинский с Аксаковым), сам он, видимо, обладал недюжинными воспитательными способностями. У него самого было одиннадцать детей, младший из которых превзошел своего отца. В самом деле, кто не знает у нас Константина Петровича Победоносцева, профессора Московского университета, ставшего главным воспитателем великих князей и оберпрокурором Святейшего Синода. И хотя выдвинулся он при Александре II, его видение государственного устройства Российской империи во многом совпадало со взглядами государя Николая Павловича.
В университете были у Лермонтова и друзья — Алексей Лопухин, Андрей Закревский, Владимир и Николай Шеншины (всем им поэт посвятил стихи), что дало некоторым исследователям назвать их «лермонтовской пятеркой» или даже кружком, по аналогии с университетскими кружками Герцена и Станкевича.
Если учесть, что в Благородном пансионе Лермонтов продержался с сентября 1828 по апрель 1830 года, то есть год и восемь месяцев, то ко времени своей неявки на экзамены в июне 1832 года срок его пребывания в университете вышел даже большим, на два месяца. Лермонтов, если можно так выразиться, подзадержался в святилище науки на Моховой, где ему стало неинтересно учиться.
Уже 1 июня он обратился с прошением об увольнении из университета: «Ныне же по домашним обстоятельствам более продолжать учения в здешнем Университете не могу и потому правление императорского Московского Университета покорнейше прошу, уволив меня из оного, снабдить надлежащим свидетельством, для перевода в императорский Санктпетербургской Университет. К сему прошению Михаил Лермантов руку приложил».
Прошение удовлетворено было 18 июня. Университет и Лермонтов расстались без сожаления. В университетских бумагах сохранилась запись, сопровождавшая фамилию поэта: «Посоветовано уйти». Ну а Лермонтов отвечал своей бывшей альмаматер тем же, отзываясь о «профессорах отсталых, глупых, бездарных, устарелых, как равно и о тогдашней университетской нелепой администрации». Хотя уже через четыре года в поэме «Сашка» поэт вспомнит о без малого двух годах в университете более тепло:
Святое место! помню я, как сон,
Твои кафедры, залы, коридоры,
Твоих сынов заносчивые споры:
О боге, о вселенной и о том,
Как пить: ром с чаем или голый ром;
Их гордый вид пред гордыми властями,
Их сюртуки, висящие клочками.
Но все же подытожим, каким стал Лермонтов после университета. «Умственное развитие его, — писал современник, — было настолько выше других товарищей, что и параллели между ними провести невозможно. Он поступил в школу [юнкеров] уже человеком, много читал, много передумал; тогда как другие еще вглядывались в жизнь, он уже изучил ее со всех сторон; годами он был не старше других, но опытом и воззрением на людей далеко оставлял их за собой».
Свое образование Лермонтов решил продолжить в петербургской Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, куда он был зачислен 10 ноября 1832 года. Поэту вновь выпала разлука с любимой Москвой…
Александр Васькин
Продолжение следует.
Источник
святой,На двух листах, раскрашенный отлично,Носил всегда он в книжке записной,Обернутой атласом, как прилично,С стальным замком и розовой каймой,Любил он заговоры злобы тайнойРасстроить словом, будто бы случайно;Любил врагов внезапно удивлять,На крик и брань – насмешкой отвечать,Иль, притворись рассеянным невеждой,Ласкать их долго тщетною надеждой.118Из пансиона скоро вышел он,Наскуча все твердить азы да буки,И, наконец, в студенты посвящен,Вступил надменно в светлый храм науки.Святое место! помню я, как сон,Твои кафедры, залы, коридоры,Твоих сынов заносчивые споры:О боге, о вселенной и о том,Как пить: ром с чаем или голый ром;Их гордый вид пред гордыми властями,Их сюртуки, висящие клочками.119Бывало, только восемь бьет часов,По мостовой валит народ ученый.Кто ночь провел с лампадой средь трудов,Кто в грязной луже, Вакхом упоенный;Но все равно задумчивы, без словТекут… Пришли, шумят… Профессор длинныйНапрасно входит, кланяется чинно, — Он книгу взял, раскрыл, прочел… шумят;Уходит, – втрое хуже. Сущий ад!..По сердцу Сашке жизнь была такая,И этот ад считал он лучше рая.120Пропустим года два… Я не хочуВ один прием свою закончить повестьЧитатель знает, что я с ним шучу,И потому моя спокойна совесть,Хоть, признаюся, много пропущуСобытий важных, новых и чудесных.Но час придет, когда, в пределах тесны:Не заключен и не спеша впередЧтоб сократить унылый эпизод,Я снова обращу вниманье вашеНа те года, потраченные Сашей…121Теперь героев разбудить пора,Пора привесть в порядок их одежды,Вы вспомните, как сладостно вчераВ объятьях неги и живой надеждыУснула Тирза? Резвый бег пераЯ не могу удерживать серьезно,И потому она проснулась поздно…Растрепанные волосы назадРукой откинув и на свой нарядВзглянув с улыбкой сонною, сначалаОна довольно долго позевала.122На ней измято было все, и грудьХранила знаки пламенных лобзаний.Она спешит лицо водой сплеснутьИ кудри без особенных старанийНа голове гребенкою заткнуть;Потом сорочку скинула, небрежноВодою обмывает стан свой нежный…Опять свежа, как персик молодой.И на плеча капот накинув свой,Пленительна бесстыдной наготою,Она подходит к нашему герою.123Садится в изголовье и потомНа сонного студеной влагой плещет.Он поднялся, кидает взор кругомИ видит, что пора: светелка блещет,Озарена роскошным зимним днем;Замерзших окон стекла серебрятся;В лучах пылинки светлые вертятся;Упругий снег на улице хрустит,Под тяжестью полозьев и копыт,И в городе (что мне всегда досадно)Колокола трезвонят беспощадно… 124Прелестный день! Как пышен божий свет!Как небеса лазурны!.. ТоропливоВскочил мой Саша. Вот уж он одет,Атласный галстук повязал лениво,С кудрей ночных восторгов сгладил след,Лишь синеватый венчик под глазамиИзобличал его… Но (между нами,Сказать тихонько) это не порок.У наших дам найти я то же б мог,Хоть между тем ручаюсь головою,Что их невинней нету под луною.125Из комнаты выходит наш герой,И, пробираясь длинным коридором,Он видит Катерину пред собой,Приветствует ее холодным взором —И мимо. Вот он в комнате другой:Вот стул с дрожащей ножкою и рядомКровать; на ней, закрыта, кверху задомХрапит Параша, отвернув лицо.Он плащ надел и вышел на крыльцо,И вслед за ним несутся восклицанья,Чтобы не смел забыть он обещанья:126Чтоб приготовил модный он нарядДля бедной, милой Тирзы и так дале.Сказать ли, этой выдумке был радПроказник мой: в театре, в пестрой залеЗаметят ли невинный маскарад?Зачем еврейку не утешить тайно,Зачем толпу не наказать случайноПрезреньем гордым всех ее причуд?И что молва? Глупцов крикливый суд,Коварный шепот злой старухи илиДва-три намека в польском иль в кадрили! 127Уж Саша дома. К тетке входит он,Небрежно у нее целует руку.«Чем кончился вчерашний ваш бостон?Я б не решился на такую скуку,Хотя бы мне давали миллион.Как ваши зубы?.. А Фиделька где же?Она являться стала что-то реже.Ей надоел наш модный круг, – увы,Какая жалость!.. Знаете ли вы,На этих днях мы ждем к себе комету,Которая несет погибель свету?..128И поделом, ведь новый магазинОткрылся на Кузнецком, – не угодно льВам посмотреть?.. Там есть мамзель Aline, Monsieur Dupre, Durand, француз природный,Теперь купец, а бывший дворянин;Там есть мадам Armand; там есть субреткаFanchaux – плутовка, смуглая кокетка!Вся молодежь вокруг ее вертится.Мне ж все равно, ей-богу, что случится! И по одной значительной причинеЯ только зритель в этом магазине.129Причина эта вот – мой кошелек:Он пуст, как голова француза, – малостьИстратил я; но это мне урок — Ценить дешевле ветреную шалость!» —И, притворись печальным сколько мог,Шалун склонился к тетке, два-три разаВоздохнул, чтоб удалась его проказа.Тихонько ларчик отперев, онаЗаботливо дорылася до днаИ вынула три беленьких бумажки.И… вы легко поймете радость Сашки.130Когда же он пришел в свой кабинет,То у дверей с недвижностью примерной,В чалме пунцовой, щегольски одет,Стоял арап, его служитель верный.Покрыт, как лаком, был чугунный цветЕго лица, и ряд зубов перловых,И блеск очей открытых, но суровых,Когда смеялся он иль говорил,Невольный страх на душу наводил;И в голосе его, иным казалось,Надменностью безумной отзывалось.131Союз довольно странный заключенМеж им и Сашей был давно. Их разговорыКазалися таинственны, как сон;Вдвоем, бывало, ночью, точно воры,Уйдут и пропадают. ОдаренСоображеньем бойким, наш приятельВосточных слов был страшный обожатель,И потому «Зафиром» нареченЕго арап. За ним повсюду он,Как мрачный призрак, следовал, и что же?Все восхищались этой скверной рожей! 132Зафиру Сашка что-то прошептал.Зафир кивнул курчавой головою,Блеснул, как рысь, очами, денег взялИз белой ручки черною рукою;Он долго у дверей стоялИ говорил все время, по несчастью,На языке чужом, и тайной страстьюОдушевлен казался. Между тем,Облокотясь на стол, задумчив, нем,Герой печальный моего рассказаГлядел на африканца в оба глаза.133И, наконец, он подал знак рукой,И тот исчез быстрей китайской тени.Проворный, хитрый, с смелою душой,Он жил у Саши как служебный гений,Домашний дух (по-русски домовой);Как Мефистофель, быстрый и послушный,Он исполнял безмолвно, равнодушно,Добро и зло. Ему была законЛишь воля господина. Ведал он,Что, кроме Саши, в целом божьем миреНикто, никто не думал о Зафире.134Однако были дни давным- давно,Когда и он на берегу ГвинеиИмел родной шалаш, жену, пшеноИ ожерелье красное на шее,И мало ли?.. О, там он был звеноВ цепи семей счастливых!.. Там пустыняОсталась неприступна, как святыня.И пальмы там растут до облаков,И пена вод белее жемчугов.Там жгут лобзанья, и пронзают очи,И перси дев черней
Источник
114
И там проказник был препоручен
Старухе тетке самых строгих правил.
Свет утверждал, что резвый Купидон
Ее краснеть ни разу не заставил.
Она была одна из тех княжен,
Которые, страшась святого брака,
Не смеют дать решительного знака
И потому в сомненье ждут да ждут,
Покуда их на вист не позовут,
Потом остаток жизни, как умеют, —
За картами клевещут и желтеют.
115
Но иногда какой-нибудь лакей,
Усердный, честный, верный, осторожный,
Имея вход к владычице своей
Во всякий час, с покорностью возможной,
В уютной спальне заменяет ей
Служанку, то есть греет одеяло,
Подушки, руки, ноги… Разве мало
Под мраком ночи делается дел,
Которых знать и черт бы не хотел,
И если бы хоть раз он был свидетель,
Как сладко спит седая добродетель.
116
Шалун был отдан в модный пансион,
Где много приобрел прекрасных правил.
Сначала пристрастился к книгам он,
Но скоро их с презрением оставил.
Он увидал, что дружба, как поклон —
Двусмысленная вещь; что добрый малый
Товарищ скучный, тягостный и вялый;
Чуть умный – и забавней и сносней,
Чем тысяча услужливых друзей.
И потому (считая только явных)
Он нажил в месяц сто врагов забавных.
117
И снимок их, как памятник святой,
На двух листах, раскрашенный отлично,
Носил всегда он в книжке записной,
Обернутой атласом, как прилично,
С стальным замком и розовой каймой,
Любил он заговоры злобы тайной
Расстроить словом, будто бы случайно;
Любил врагов внезапно удивлять,
На крик и брань – насмешкой отвечать,
Иль, притворись рассеянным невеждой,
Ласкать их долго тщетною надеждой.
118
Из пансиона скоро вышел он,
Наскуча все твердить азы да буки,
И, наконец, в студенты посвящен,
Вступил надменно в светлый храм науки.
Святое место! помню я, как сон,
Твои кафедры, залы, коридоры,
Твоих сынов заносчивые споры:
О боге, о вселенной и о том,
Как пить: ром с чаем или голый ром;
Их гордый вид пред гордыми властями,
Их сюртуки, висящие клочками.
119
Бывало, только восемь бьет часов,
По мостовой валит народ ученый.
Кто ночь провел с лампадой средь трудов,
Кто в грязной луже, Вакхом упоенный;
Но все равно задумчивы, без слов
Текут… Пришли, шумят… Профессор длинный
Напрасно входит, кланяется чинно, —
Он книгу взял, раскрыл, прочел… шумят;
Уходит, – втрое хуже. Сущий ад!..
По сердцу Сашке жизнь была такая,
И этот ад считал он лучше рая.
120
Пропустим года два… Я не хочу
В один прием свою закончить повесть
Читатель знает, что я с ним шучу,
И потому моя спокойна совесть,
Хоть, признаюся, много пропущу
Событий важных, новых и чудесных.
Но час придет, когда, в пределах тесны:
Не заключен и не спеша вперед
Чтоб сократить унылый эпизод,
Я снова обращу вниманье ваше
На те года, потраченные Сашей…
121
Теперь героев разбудить пора,
Пора привесть в порядок их одежды,
Вы вспомните, как сладостно вчера
В объятьях неги и живой надежды
Уснула Тирза? Резвый бег пера
Я не могу удерживать серьезно,
И потому она проснулась поздно…
Растрепанные волосы назад
Рукой откинув и на свой наряд
Взглянув с улыбкой сонною, сначала
Она довольно долго позевала.
122
На ней измято было все, и грудь
Хранила знаки пламенных лобзаний.
Она спешит лицо водой сплеснуть
И кудри без особенных стараний
На голове гребенкою заткнуть;
Потом сорочку скинула, небрежно
Водою обмывает стан свой нежный…
Опять свежа, как персик молодой.
И на плеча капот накинув свой,
Пленительна бесстыдной наготою,
Она подходит к нашему герою.
123
Садится в изголовье и потом
На сонного студеной влагой плещет.
Он поднялся, кидает взор кругом
И видит, что пора: светелка блещет,
Озарена роскошным зимним днем;
Замерзших окон стекла серебрятся;
В лучах пылинки светлые вертятся;
Упругий снег на улице хрустит,
Под тяжестью полозьев и копыт,
И в городе (что мне всегда досадно)
Колокола трезвонят беспощадно…
124
Прелестный день! Как пышен божий свет!
Как небеса лазурны!.. Торопливо
Вскочил мой Саша. Вот уж он одет,
Атласный галстук повязал лениво,
С кудрей ночных восторгов сгладил след,
Лишь синеватый венчик под глазами
Изобличал его… Но (между нами,
Сказать тихонько) это не порок.
У наших дам найти я то же б мог,
Хоть между тем ручаюсь головою,
Что их невинней нету под луною.
125
Из комнаты выходит наш герой,
И, пробираясь длинным коридором,
Он видит Катерину пред собой,
Приветствует ее холодным взором —
И мимо. Вот он в комнате другой:
Вот стул с дрожащей ножкою и рядом
Кровать; на ней, закрыта, кверху задом
Храпит Параша, отвернув лицо.
Он плащ надел и вышел на крыльцо,
И вслед за ним несутся восклицанья,
Чтобы не смел забыть он обещанья:
Источник